Двенадцатый раз в Киеве за два года; если считать в раундах, то этот был последним, и я на третьей минуте полетела под канаты, выдувая кровавые сопли; это Киселев умеет роскошно показывать: вот он сидит, мокрый, в полотенце, мотает башкой, тренер мажет ему брови охлаждающей мазью, дает ему воды; он вправляет капу указательным пальцем под нёбо, выходит на ринг, пытается устоять под градом ударов с минуту, потом как-то неловко поднимает локти, резко получает в селезёнку, теряется, через пару ударов получает в селезёнку снова, и тут же в нос, падает на мат, в рапиде, рассыпая брызги, башка его трижды ударяется в пружинящее покрытие, как мяч, судья считает до десяти, идет к противнику и задирает ему руку; стадион ревёт.

Это, собственно, единственное место, где я слаб, уязвим и жив; я езжу туда глотнуть холодного наэлектризованного воздуха, пообедать в "Антресоли" на бульваре Шевченко с тремя своими рыжими подругами, поглазеть на биллборды с разнообразными кандидатами в президенты ( "Тилькы Лытвыну можна довирыты краину!", "Йду на вiйну з корупцiєю. Арсений") и на стены, исписанные "Не вiримо!", поговорить с таксистами о том, что "в аэропортах не успевают подкатывать трапы к бортам - все куда-то торопятся, не понимая, что они уже там"; посмотреть в невыносимые эти глаза, или в ладони, потому что в глаза не можешь, ревёшь, ревёшь три дня, сначала негодовала, что забыла целый тубус косметики, теперь даже рада, а то ходила бы, как крошка-енот после грозы; пройтись по стылой Оболонской набережной туда и обратно, или там, где Стрiлецька, Проризна или Велика Житомирська, посидеть в Шаленой Маме ровно за тем же столом, где вы позапрошлой зимой попробовали первый раз поговорить без колкостей и даже, кажется, посидеть в обнимку; обойти все места, где был так счастлив летом, и так потерян теперь; сходить на премьеру самого пиздоватого фильма Киры Муратовой (пиздоватый - киевское словцо, еще "морозиться" - игнорировать, прятаться) - того самого фильма, что вы счастливейшим образом проспали в Одессе полгода назад, ты заехала переодеться и упала, а он не стал тебя будить, и Тата писала с сеанса: "Я хочу порезать экран" - пойти туда, чтобы девочки показали общественности свежесшитые платья, и Маша вынимала потом из лифчика поролоновой снег, которого насыпали ей в бокал, сапоги и волосы; чтобы Кудиненко приехала в трех разных - неизменно зеленых - платьях, чтобы приходила, обернувшись одеялом, жалеть тебя, плачущую, в ночи, гладить тебя по спине и повторять "ну всё, всё", чтобы Тата позвонила передать от мамы, что любовь - это как колок на гитаре, заставляет быть натянутым так туго, чтобы звучать и - быть готовым лопнуть каждую минуту; Кисляков роняет веско, что "мудак" в переводе с санскрита означает "человек, уверенно идущий неправильным путём", Тата добавляет, что с иврита "мудак" переводится как "беспокойный"; "станцiя Хрещатик, перехiд на станцiю "Майдан Незалежностi"; все труднее придумывать официальный повод, все призрачнее конечная цель, но, строго говоря, да - увидеть, как бы ты жил, если бы смог дать взятку админу в небесной канцелярии, и все вышло бы, как ты просил; этот город, этот человек, я старался весь год, мне страшно нравится вся эта топонимика - "вулиця Ванды Василевськой", "проспект Визволителів" ("вызволытэлив" - освободителей), площа Перемоги ("пэрэмогы" - победы), я знаю всех участников "Фабрики зiрок - 3" по именам, оставь меня здесь, я устал надеяться и страшно боюсь потерять надежду, -

В пятницу вечером позвонила Полина и сказала, что в понедельник есть возможность улететь на Кубу до 16. Что решать надо быстро, и возвращаться домой. Я погоревал полчаса - Буса звал в театр в воскресенье - написал смс в Пермь, встретился, чтобы отдать книгу, сфотографировать спину, попросить прощения - сел в поезд, проехал любимое место над Днепром, где летом ложились самые розовые, самые горькие отъездные закаты, и наутро был уже в Москве.

Самолёт завтра утром. Сантьяго-де-Куба, Гавана, Варадеро. Я стараюсь чаще напевать "Гуантанамеру", чтобы обрадоваться, но пока внутри ничего не отдается. Тебя сложили под канаты, раунд окончен нокаутом, и ты жалок, - но выяснилось, что выиграл по очкам. Что тебе делать? Улыбайся разбитой рожей, чемпион. "И тогда мы покажем им всем, Фидель".

Уехала в Киев до следующего вторника.

Инин на Бали и пишет оттуда чудесный жж, Шахов в Гоа и пишет оттуда жж, близкий к гениальному, еще в Гоа Аня с Черновой, которые тоже скоро напишут что-нибудь такое, что будет травить мне душу; внутренний голос, который каждые два часа встает во мне в черном плаще и полумаске под софит и произносит громовым голосом "Хули ты тут делаешь?!", начинает утомлять.

Я да, я делаю тут всяческие хули - сыграла за месяц два непростых и счастливых спектакля в "Практике" и "Театре.doc", два концерта с разными музыкантами (один импровизационный от начала и до конца), записала полторы аудиокниги, взяла пятый урок профессионального джазового вокала, сменила гардероб целиком, завершила тонну мелких изнурительных дел, тянувшихся с лета; удается заснуть, только если напиться или хорошенько пореветь часок перед сном, и все хорошо, если не думать о том, что ровно год назад в это самое время мы с Бузиным только из Индии прилетели, проводив в золотую дымку над морем наш последний сансет.

Вот такой.

Сегодня в 20.00 - ударник, клавишник, гитарист и я - на фабрике "Красный Октябрь".